14.11.2023

Париж без русских – не Париж

Космополитической столицей после Первой мировой войны был Париж. Париж, город, в который полтора века стремились все мыслящие русские люди, стал и столицей русского рассеяния. Благодаря политике Третьей рес­публики, благосклонной к русским беженцам, русские эмигранты буквально хлынули на берега Сены. Ирина Одоевцева, заставшая голодные годы безвременья после революции, восхищавшаяся Блоком и Гумилевым, также покинула столицу в сопровождении своего мужа Григория Иванова и его друга Григория Адамовича. Впоследствии, на склоне лет она вернутся в Россию, что написать свои блестящие воспоминания «На берегах Невы» и «На берегах Сены», а затем тихо уйти в мир иной в ещё советском Ленинграде 90-х. Но не всем так повезло.

После краткого пребывания в Константинополе и Софии в марте 1920 года в Париж прибыл Бунин, который быстро стал играть роль литературного мэтра. Жжена писателя Вера Муромцева-Бунина грустно писала в дневнике: 

«Париж нравится…Но нет почти никаких надежд на то, чтобы устроиться в Па­риже. <…> За эту неделю я почти не видела Парижа, но зато видела много рус­ских. Только прислуга напоминает, что мы не в России».

Измученный «Великой» — Первой мировой — вой­ной, Париж веселился в упоении от победы, от Вер­сальского мирного дого­вора, наложившего непо­мерную контрибуцию на Германию, и равнодушно отнесся к русским. Многие вчерашние «вранге­левцы» и «деникинцы», кадровые офицеры были согласны на любое место: чернорабочих на заводах «Пежо» и «Рено», груз­чиков, таксистов. Русская интеллигенция, аристократия, буржуазия, военное и чиновническое сословие во Франции стремительно обеднели и пролетаризи­ровались, пополняя ряды лакеев, официантов, мойщиков посуды. Дамам удавалось стать модистками.

И в то же время Париж стал главным литературным центром русского зарубежья. Русский «городок», как его называла создатель сатирических рассказов Надежда Тэффи, собрал все лучшие, жизнеспособные твор­ческие силы эмиграции. Париж уже в конце XIX века был Меккой для худож­ников и музыкантов. В предреволюционное десятилетие «Русские сезоны» Сергея Дягилева завоевали Париж и весь культурный мир. Музыкально-театральная жизнь русского Парижа только в перечислении имен и событий заняла бы многие страницы.

И если метафорически русская эмиграция может быть определена как текст, то его главные страницы были написаны в Париже.­­

«Мы не в изгнании, мы в послании», — заметила однажды Нина Берберова. Завершив традиции классической русской прозы в творчестве Бунина и поэти­ческого Серебряного века в творчестве Георгия Иванова и Марины Цветаевой, создав миф о православной Руси в эпопеях Ивана Шмелева, придав русской книжности и фольклорной архаике черты модерна в сочинениях Алексея Реми­зова, русское зарубежье восполнило русскую литературу XX века, воссоздав ее целостность.

Эмигранты держались сознанием, что они выбрали свободу, Георгию Адамовичу казалось, что советская литература упрости­лась до лубка, а Ходасевичу предписанное соцреализмом «счастье» виделось чем-то вроде удавки.

Культура русской эмиграции во многом оказалась компенсаторной по отно­шению к советской — не только в слове, но и в балете или в изобразительном искусстве. Это происходило во всем: религиозная философия против научного коммунизма, литературный модерн и поэтизация русской старины против авангарда 20-х и соцреализма 30-х, одиночество и свобода против диктатуры и цензуры.

Советские люди пугали эмигрантов даже на фо­тографиях: без носков ходят (летом). Казалось, однако, что уродство пройдет, что Россия вернется к своим традициям и тогда окажется, что эмиграция стала соединительным мостом между прошлым и будущим. В Па­риже в 1924 году Бунин произнес речь «Мис­сия русской эмиграции». Миссия русской эмиграции виделась в сохранении преем­ствен­ности православной России. Но как это сделать — ни поли­тики, ни писатели, ни фи­ло­софы, ни тем более юные балерины от­вета бы дать не смогли.

Никакой моти­вации жить в чужой стране у большинства не было. Вернуться для барской жизни и всенародной славы? Это удалось Алексею Толстому, а Сер­гей Про­кофьев умер в небольшой квартире. Старенький и больной Куприн уехал, чтобы уме­реть на родине; Горького почти выкрали — это была знаковая фигура, и писа­тель был обязан продолжать служить революции. Бу­нин же и после войны, в эйфории от побе­ды, вернуться не решился. Его России уже не существо­вало — а новой он не знал.

Никаких стратегий у эмиграции не было — было выживание. «Так всех нас разметало по белому свету, / Что не хватит бумаги заполнить анкету», — опре­делила русскую скитальческую судьбу XX века Лариса Андерсен. Когда поэ­тесса скончалась на 102-м году жизни, метафора возник­ла сама. «Писать стихи на русском, живя среди иностранцев (а я всю жизнь пишу только на род­ном языке), — это то же самое, что танцевать при пустом зале», — признава­лась поэтесса.

И сейчас Париж открыт для русских, имеющих определенные навыки таланты. Для таких желающих получить ВНЖ Французская республика имеет специальную программу, которая называется «паспорт Талант». Долгосрочная виза выдается сразу на 4 года с правом продления.